На самом деле, ДАП на моём канале вообще не случайный персонаж. В его проектах как нельзя более актуально встаёт вопрос о тексте-как-действии и физическом, материальном успехе поэзии. То есть, конечно, он здесь в принципе не новатор, так как текст в качестве визуального объекта создавали ещё сотни лет назад (самый известный, наверное, Гийом Аполлинер).
Об этом можно говорить как о ситуации описания. То, что в фигурной и/или визуальной поэзии было дубликатом реальности, скорее иллюзией образа и попыткой изобразить существующий в мире предмет через буквы, начиная с исторического авангарда становится ситуацией выражения. Разрыв строки, игра со шрифтом, типографией и так далее – это сомнение насчет природы и формы текста, в чём, кажется, и есть его главная заслуга. Встаёт вопрос о наличии поэтического слова в отрыве от образности, а также о его вычленении в качестве объекта.
Помимо пространства, меняется и организация поэтического времени, самого процесса чтения. На первой фотографии, например, совершенный перформанс: формула «смерть рядом» стоит на границе основного массива текста, будучи периферией к основной вертикали. Сам процесс этого чтения выступает эквивалентом для места в пространстве письма.
Об этом я планирую ещё написать большой текст, разобрав стратегии ДАП, например. И, пользуясь случаем, прошу прислать мне статьи, материалы и публикации на подобные темы, вдруг интересное что-то будет: @boyreport
Об этом можно говорить как о ситуации описания. То, что в фигурной и/или визуальной поэзии было дубликатом реальности, скорее иллюзией образа и попыткой изобразить существующий в мире предмет через буквы, начиная с исторического авангарда становится ситуацией выражения. Разрыв строки, игра со шрифтом, типографией и так далее – это сомнение насчет природы и формы текста, в чём, кажется, и есть его главная заслуга. Встаёт вопрос о наличии поэтического слова в отрыве от образности, а также о его вычленении в качестве объекта.
Помимо пространства, меняется и организация поэтического времени, самого процесса чтения. На первой фотографии, например, совершенный перформанс: формула «смерть рядом» стоит на границе основного массива текста, будучи периферией к основной вертикали. Сам процесс этого чтения выступает эквивалентом для места в пространстве письма.
Об этом я планирую ещё написать большой текст, разобрав стратегии ДАП, например. И, пользуясь случаем, прошу прислать мне статьи, материалы и публикации на подобные темы, вдруг интересное что-то будет: @boyreport
На сайте Met’a сейчас лежит “Shutters Shut” в исполнении двух танцовщиков NDT. В этом пятиминутном дуэте язык стихотворения Гертруды Стайн “If I Told Him: A Completed Portrait Of Picasso” переносится на движение, становится его структурой и партитурой.
Хореография полностью следует за текстом, жест дублирует его вокабуляр. Но, в отличие от проектов того же Ханса Ван Манена, не на уровне смысла или эмоции, переложения надстройки, а в языке, его ритме и структуре. То есть, за каждым словом попросту закреплено движение, отдельный паттерн. Он и дублирует собой всё поэтическое.
Однако, движение также пренебрегает базовыми поэтическими моделями, которые в тексте стоят в основе: концептуальное членение на абзацы, а также аллитерация, исп. звукового уровня слов. От этого танец остается без своей изначальной референции к Пикассо, которой в принципе и не требуется, наверное.
Если у Гертруды Стайн слова оказываются схожи сочетанием звуков, что и создаёт повествование, то у постановки, думаю, такого запроса вообще не стояло. Они наиболее простым образом сшили текст и движение, забыв о какой-либо попытке транскрипции. Поэтому все пять минут выглядят скорее забавными, а не сильными на сказанное.
https://www.metmuseum.org/metmedia/video/concerts/netherlands-dans-theatre-shutters-shut
Хореография полностью следует за текстом, жест дублирует его вокабуляр. Но, в отличие от проектов того же Ханса Ван Манена, не на уровне смысла или эмоции, переложения надстройки, а в языке, его ритме и структуре. То есть, за каждым словом попросту закреплено движение, отдельный паттерн. Он и дублирует собой всё поэтическое.
Однако, движение также пренебрегает базовыми поэтическими моделями, которые в тексте стоят в основе: концептуальное членение на абзацы, а также аллитерация, исп. звукового уровня слов. От этого танец остается без своей изначальной референции к Пикассо, которой в принципе и не требуется, наверное.
Если у Гертруды Стайн слова оказываются схожи сочетанием звуков, что и создаёт повествование, то у постановки, думаю, такого запроса вообще не стояло. Они наиболее простым образом сшили текст и движение, забыв о какой-либо попытке транскрипции. Поэтому все пять минут выглядят скорее забавными, а не сильными на сказанное.
https://www.metmuseum.org/metmedia/video/concerts/netherlands-dans-theatre-shutters-shut
У «Точки доступа» будет нормальная программа. Провести лето в Петербурге уже и не так сомнительно, ага – «Questioning / Кто ты?», «Музей инопланетного вторжения», «Марат/Сад» Раннева, повторяют «Разговоры беженцев» и так далее:
https://tochkadostupa.spb.ru/#/schedule
https://tochkadostupa.spb.ru/#/schedule
А ближайшие два вечера субботы я сам проведу в «театре post». Сначала, 26 мая буду на двух «Я свободен» – первый от Волкострелова, второй от Лисовского, а 2 июня на великом «Молчании на заданную тему» и премьере «Диджея Павла». Если и смотреть, то каждый из них.
Билеты есть, понятное дело, на все спектакли: http://teatrpost.ru
Билеты есть, понятное дело, на все спектакли: http://teatrpost.ru
И, наконец, последний анонс на День города, 27 мая. К нам привезут «Пытки 2018», проект Театра. doc, наконец дошедший и до нас: «Мы читаем свидетельства тех, кто подвергался пыткам, их родителей и тех, кто борется за них здесь, по другую сторону тюрьмы». Событие необходимое и бесплатное. Делитесь с близкими, пожалуйста:
https://www.facebook.com/events/2024642501086207/?ti=icl
https://www.facebook.com/events/2024642501086207/?ti=icl
Искренне не понимаю, что «театр post» уже в который раз пытается найти в «Петербургском театрале», если можно сделать материал со мной на любой нормальной платформе, хотя интервью по-прежнему отличное.
Вот, например: «Когда в спектакле вы говорите с точки зрения использованного презерватива, мы подразумеваем, что у воробья, который прыгает возле этого использованного презерватива, есть какая-то своя позиция».
Вот, например: «Когда в спектакле вы говорите с точки зрения использованного презерватива, мы подразумеваем, что у воробья, который прыгает возле этого использованного презерватива, есть какая-то своя позиция».
Сегодня посмотрел «Я свободен», последний спектакль «театра post», который не видел из их репертуара последних лет. Исполнял, как и всегда, Волкострелов лично. Но, прежде чем говорить о нём, немного об эквивалентном «Я свободен. Частично» Лисовского, который, как оказалось, был изменен.
Это вообще очень умно – выпустить интервью (его я выше прикладывал) с режиссёром, где тот расскажет о структуре всего спектакля, а после её же изменить, круто, ну. Стас сказал, что рамки его частичной свободы были сдвинуты.
Теперь, получая фото со стула, зрителю не даётся единственный персонаж, но предоставлен выбор – два заданных героя и возможность придумать его самому. Последнее вообще уводит за черту частичной свободы, потому и появляются в спектакле реплики от зрителей, типа «я молчание на заданную тему и мы тут нарушаем тишину», на что Алена Старостина улыбнулась.
Сменилось также и то, что было не продумано на моём первом показе. Раньше на каждом фото был порядковый номер, то есть сразу было ясно, когда ожидать твоего собственного участия; больше этого нет. С одной стороны, теперь весь спектакль можно ожидать своей реплики, но с другой, кажется, нет этого движения от ожидания к спокойствию после всего.
Возвращаясь к первому спектаклю, не хочу повторять всё то, что с 2012 года было о нем написано: аккумуляция скуки и так далее по-прежнему остаются при нём; оно и очень радует. Но вот благодаря работе Лисовского становится сразу понятно, в чем их главное отличие.
Это, во-первых, само отношение к кадру, от которого и меняется фокус всего спектакля. Лисовский явно ищет стоящих за фото героев, артикулирует детали и частности, заставляет актёров говорить об увиденных мелочах, а акторов от лица одного героя. Волкострелов, напротив, работает с цельными образами, на которые и накручивает сторонние вещи – задействует ноутбук, пространство и себя.
И такой подход каждого из них рождает главное сопротивление спектакля. «Я свободен» оказывается интересен не драматургией кадров и повествованием, а именно тем, чего в нём почти нет: встречей с жизнью и реальностью, тогда как «Я свободен. Частично», выводя кадр за пределы спектакля, заставляет думать лишь только о нём.
Это вообще очень умно – выпустить интервью (его я выше прикладывал) с режиссёром, где тот расскажет о структуре всего спектакля, а после её же изменить, круто, ну. Стас сказал, что рамки его частичной свободы были сдвинуты.
Теперь, получая фото со стула, зрителю не даётся единственный персонаж, но предоставлен выбор – два заданных героя и возможность придумать его самому. Последнее вообще уводит за черту частичной свободы, потому и появляются в спектакле реплики от зрителей, типа «я молчание на заданную тему и мы тут нарушаем тишину», на что Алена Старостина улыбнулась.
Сменилось также и то, что было не продумано на моём первом показе. Раньше на каждом фото был порядковый номер, то есть сразу было ясно, когда ожидать твоего собственного участия; больше этого нет. С одной стороны, теперь весь спектакль можно ожидать своей реплики, но с другой, кажется, нет этого движения от ожидания к спокойствию после всего.
Возвращаясь к первому спектаклю, не хочу повторять всё то, что с 2012 года было о нем написано: аккумуляция скуки и так далее по-прежнему остаются при нём; оно и очень радует. Но вот благодаря работе Лисовского становится сразу понятно, в чем их главное отличие.
Это, во-первых, само отношение к кадру, от которого и меняется фокус всего спектакля. Лисовский явно ищет стоящих за фото героев, артикулирует детали и частности, заставляет актёров говорить об увиденных мелочах, а акторов от лица одного героя. Волкострелов, напротив, работает с цельными образами, на которые и накручивает сторонние вещи – задействует ноутбук, пространство и себя.
И такой подход каждого из них рождает главное сопротивление спектакля. «Я свободен» оказывается интересен не драматургией кадров и повествованием, а именно тем, чего в нём почти нет: встречей с жизнью и реальностью, тогда как «Я свободен. Частично», выводя кадр за пределы спектакля, заставляет думать лишь только о нём.